Наталия Захарова, сценарист, старший преподаватель кафедры драматургии ВГИК
Author:
Наталия Захарова, сценарист, старший преподаватель кафедры драматургии ВГИК
Купить30 рублей
Символические формы, имея в искусстве довольно широкое применение и тщательно изучаясь литературоведами, искусствоведами, философами и эстетиками, до настоящего момента не имеют в кинематографе обобщающего описания. Однако именно на материале кинематографа исследование природы символического открывает для себя совершенно новые возможности: кинематограф как искусство сравнительно молодое, но синтезирующее в себе элементы всех других искусств, представляет собой феномен, в котором, с одной стороны, отражается процесс развития символического от самых традиционных его форм, уже наработанных более ранними видами искусства, с другой – образуются новые формы символического. И эти новые формы символического, в свою очередь, чрезвычайно важны для исследования феномена кинематографа вообще, так как их появление самым прямым образом связано с некими онтологическими особенностями киноязыка.
Отрывок из статьи:
<...> В статье Умберто Эко «О вкладе кино в семиотику» анализируется сцена из фильма Фрица Ланга «М» («Убийца») - пример коннотативного установления значения кадра с запутавшимся в проводах воздушным шариком. Сам по себе этот кадр не говорит ни о чем, кроме того, что шарик сначала был кем-то выпущен, а потом запутался в проводах. Это шарик, и не более того. Однако в контексте истории задается иное значение, без труда прочитываемое зрителем: в контексте предыдущих сцен улетевший шарик обозначает не просто выпущенный шарик, а убийство девочки, которой этот шарик принадлежал. Коннотация была подготовлена рядом контекстуальных элементов: уже в первой сцене фильма зритель слышит из детских уст считалку про убийцу; из разговора двух женщин («Надоел уже этот убийца!») становится понятно, что существует некий убийца, на счету которого уже не одна жертва; девочка Эльзи останавливается и играет в мяч у плаката с информацией о вознаграждении за помощь в поимке убийцы; тень незнакомца появляется на фоне этого плаката – незнакомец заговаривает с Эльзи; мать девочки волнуется, так как дочь не возвращается домой вовремя; незнакомец, за которым уже сознательно закрепляется значение «убийца», покупает девочке воздушный шарик и уводит ее куда-то; уже прошло больше часа (нам три раза показывают время на настенных часах), мать зовет Эльзи – и мы видим последовательно пять коротких кадров: пустая коридорная лестница дома Эльзи, на которой никого нет; пустой чердак с развешанным бельем, среди которого центральное место композиционно занимает платьице девочки; остывающий обед, приготовленный матерью для дочки; мячик, выкатывающийся из кустов; воздушный шарик, запутавшийся в проводах. Первые три кадра дополняются криком матери, зовущей дочь: «Эльзи! Эльзи!» Четвертый и пятый – беззвучны. «Когда мы видим одинокий воздушный шарик, запутавшийся в проводах, он воспринимается как метонимия девочки, соотношение девочка-шарик устанавливается контекстом, выводится адресатом…» Этому помогает и форма шарика - в виде человечка, с головой, ручками и ножками. Ручки и ножки этого воздушного человечка не статичны, а подвижны – это ленточки. Запутавшийся в проводах шарик, действительно, напоминает что-то живое – он бьется в проводах, стремится вырваться и улететь, ленточки трепещут. Движения воздушного шарика похожи на борьбу...<...>